На задворках Великой империи. Книга вторая: Белая - Страница 10


К оглавлению

10

— Ван дер Боргле, подарок Майкова! — перечислял хозяин, постукивая костылем. — А это Верникс, подарок Пушкина. Фалькенбург — чудесен, Габриэль Романо, Ян Фейте…

— Я профан, и знаком мне здесь только один Гроот… — Мышецкий невольно всплеснул руками, восхищенный. — В такой глуши — и такие чудеса! Не боитесь, что мужики спалят все это?

Резвой болезненно улыбнулся:

— Очень жаль, если пожар революции коснется таких русских жемчужин, как Останкино, Зубриловка, Стольное, Кусково… Но еще печальнее, ежели будут осквернены такие гнезда, как наш Мариенгоф! Ведь их так много на Руси, и никакие Эрмитажи не идут в сравнение с галереями мелкопоместных сокровищ. В них особая прелесть России… Но я, — заключил генерал, — не боюсь революции, ибо я никогда не был крепостником. Нужна мужику земля — пусть берет. Это же я ему не отдам! Никогда!..

Со стороны тихой Солки, что струилась под окнами дома, послышались голоса и смех. Резвой пригласил Мышецкого на крыльцо. Гости были незнакомы князю. Они еще издали так шумели и хохотали, что Дмитрий Модестович пригрозил им:

— Тише, господа, вы разбудите Алексея Александровича… Выдвинулся элегантный старик с холодным лицом римского прокуратора, какие чеканились на древних монетах:

— Мусселиус, местный помещик… Максимилиан Робертович!

— Плавников, — кажется, так расслышал Сергей Яковлевич фамилию другого господина: ничем не примечательного, и поклонился красивой итальянке с католическим распятием поверх темного платья. А вот и ее супруг:

— Коллежский асессор Адам Викторович Колбасьев… Женщина смело взяла князя под руку, и он провел ее в дом.

— Что это такое? — капризно сказала Колбасьева. — Пора бы уж Алексею Александровичу и проснуться!

Кто был этот соня, которого все боялись потревожить, Сергей Яковлевич так и не удосужился спросить, тем более что гости Мариенгофа сразу вовлекли его в разговор. Начался он, как и следовало ожидать, с обсуждения последних новостей.

— Меня как правоведа, — признался Мышецкий, — волнует сейчас отношение свыше к сорокалетнему юбилею судебной реформы! Как бы ее ни исказили последующие стихии перемен, но нельзя отрицать ее благородное значение в русской истории.

Он почти влюбленно смотрел на прекрасную итальянку, Эмилию Колбасьеву, но женщина не менее влюбленно взирала на своего тишайшего супруга, и тот, словно подзадоренный лучистым взором жены, тихо сказал:

— Мне думается, князь, что правоведы, независимо от отношения правительства, напьются на юбилее как следует…

— Браво! — захлопала в ладоши Симочка Резвая и снова получила упрек от своего папеньки:

— Как тебе не стыдно? Сергей Яковлевич как раз и есть кандидат императорского правоведения.

— Ой, ой! Я снова провинилась, — сказала девушка, и Мышецкий опять поцеловал ей руку.

— Наказуйте меня и далее, — попросил он трогательно…

Мусселиус красивым жестом выбросил вперед руку:

— Дайте же, господа, сказать Адаму Викторовичу!

Но Колбасьев не был расположен к разговору.

— Вот, — намекнул только, — что покажет земский съезд в Москве? Наверняка же там есть светлые головы…

— Ах! — резко, с явным огорчением отмахнулся старик Мусселиус. — Я, господа, не верю в чистосердечность наших доморощенных либералов. Один гудок Путиловского завода мне представляется более энергичным возгласом времени, нежели сто резолюций наших либералов!

— Вы не совсем правы, — возразил Мышецкий, остерегаясь обидеть человека, старшего по возрасту. — Мне думается, напротив, земский съезд способен выдвинуть такие фигуры демократов, как Муромцев, Набоков, князь Сергий Трубецкой…

Симочке, кажется, нравился рослый и молодой гость.

— Абсолютно согласна с князем, — поддержала она Мышецкого. — Сейчас любой камер-юнкер болтает не хуже специалиста, а…

Тут генерал-майор Резвой с грохотом уронил костыль.

— Сима-а! — простонал он в ужасе. — Что ты говоришь? Ведь Сергей Яковлевич как раз и есть камер-юнкер!

Третий промах был неисправим: девушка закрыла лицо руками и убежала, впопыхах даже не извинившись. Тогда Мышецкий поднялся, с удовольствием заключив:

— Напрасно Серафима Дмитриевна упорхнула от нас: я уже не камер-юнкер…

Мусселиус крепким пальцем стукнул его по плечу.

— Продолжу, — сказал напористо. — Вы, князь, может, и пойдете следом за земским съездом, ибо другой силы не знаете. Но мы, семейство Мусселиусов, по традиции варимся в цехах Путиловского завода. Весь рост русского пролетария прошел у нас перед глазами, чередуясь в поколениях. И мы знаем, откуда придет то, чего мы не ждем, или — наоборот — мы ждем, но нас там не ждут! И когда возмездие придет, дворянству будет не укрыться за романы графа Льва Толстого, оправданием не смогут послужить и гениальные симфонии дворянина Чайковского… Увы, но так!

Дмитрий Модестович покрутил набалдашник костыля:

— Пророк! А вы, любезная Эмилия Петровна, случись революция, не сбежите от нас обратно на остров Мальта?

«Ах, вот она откуда… с Мальты!» — подумал Мышецкий.

— Нет, — рассмеялась красавица, глянув на своего скромного мужа, — я слишком полюбила Россию…

Мусселиус деловито справился у князя Мышецкого:

— Сознайтесь, за что вас лишили камер-юнкерства?

— Только честно! — крикнула итальянка.

— Очевидно, господа, только за то, что я был неважным, с точки зрения министерства, губернатором.

— А за что вас сделали губернатором? — с хитрецой, немного кокетничая, снова спросила Колбасьева.

— Ну, сударыня! Это же и так ясно: за то, что слишком хорошо знал законы Российской империи. Только так, сударыня…

10